Малодушие
Я не верил в то, что он сделал. Но с этим приходилось мириться.
Это был мужчина под пятьдесят. Все звали его Борисович. Он тяжело
болел. У него парализовало ногу, и он с трудом передвигался даже по
квартире. Жена его бросила почти сразу, как он слёг. Детей не было.
Единственный сын пропал без вести, так Борисович говорил. Просто взял и
исчез: ушёл однажды из дому и больше не вернулся – ему тогда стукнуло
двадцать, и он всегда был неадекватен в поведении. С его же слов, жена
винила его в поступке любимого сына, так как видела в нём некий
протест. Она не переставала упрекать, что он, как отец, не нашёл с
Олежкой общего мужского языка, придерживаясь строгого воспитания.
Я не мог его, как соседа по лестничной площадке, оставить на
произвол судьбы. И помогал по возможности: то ходил за продуктами в
магазин, то стирал (первобытная «Вятка-автомат» работала исправно);
приходилось делать и уборку. Он настаивал, Валера, брось это
неблагодарное дело, брось, я сам, не мужская эта работа. Но я не в
состоянии был бросить его, не позволял самому себе прислушаться к
настойчивым словам. Обычное человеческое общение – наша разница в
возрасте двадцать лет не имела значения – было для него важней,
наверное, чем все мои мелкие хозяйственные дела. И я это видел.
Борисович преображался, когда я заходил к нему. Мы вместе часто подолгу
засиживались на лоджии, пыхтя сигаретами. Он рассказывал больше про
жену, Елену, и ни разу не сказал о ней плохого слова, не мог, видимо,
поверить в её предательство. Её поступок подломил его окончательно, ещё
сильней, чем та самая болезнь…
Однажды он вручил запечатанный конверт без каких-либо надписей.
- Завтра вскрой, - сказал он. – Утром, когда проснёшься.
- Что там?
- Не задавай вопросов, увидишь, - буркнул себе под нос. Как будто вернул журнал, взятый на время для прочтения.
Мы попрощались. Дома я хотел открыть конверт сразу, но передумал,
посчитав своё намерение неуважительным, так не делают. Позже я пожалел
об этом. Кто же знал, что всё так обернётся.
Я вскрыл конверт ровно в восемь утра, быстро собираясь на работу.
Проспав на полчаса, я, было дело, не сразу вспомнил о письме.
Признаться честно, ожидал увидеть там деньги. Как благодарность. Их я
собирался тут же вернуть, считая ниже своего достоинства
воспользоваться такой монетой.
И вот, за завтраком, я достаю лист бумаги – я плохо думал о
Борисовиче, - исписанный корявым мелким почерком, читаю: «Моя
внутренняя сила настолько мала – она равна почти нулю. Внешние силы
непропорциональны, они сжимают меня, пригибая к земле ураганным ветром,
словно осиновую ветку. Я не пытаюсь бороться, я слаб – я просто
существую. В любую минуту меня может оторвать от ствола дерева, и я
превращусь в хворост, пригодный лишь для сожжения в печи… Интерес к
жизни пропал. Любовь прошла. Петрович с семнадцатой квартиры сказал,
что я умер. И я действительно ушёл из жизни. Сам».
В дверь позвонили. Настойчиво.
На пороге стояли два мента.
- Говорят, - сказал один из них, представившись капитаном
Снигирёвым, - вы общались последний раз с Ивановым Сергеем Борисовичем.
- Да, вчера. Вечером. А что случилось?
- Он вам ничего не говорил, не оставлял.
- Нет, - сказал я, понимая теперь содержание письма.
- Он покончил жизнь самоубийством, сбросившись с балкона.
- Давно? – слышать такие слова всегда неприятно, даже если этот
человек будет тебе не знаком. Суицид воспринимается не так, как смерть
от неизлечимой болезни или по причине несчастного случая.
- Час назад. У него есть родственники?
Я сказал, что не знаю точно. Снигирёв извинился за беспокойство, и я закрыл дверь.
Организовывать похороны пришлось мне. За свой счёт. На поминках
присутствовало лишь несколько человек, соседи с подъезда. Петрович не
смог удержаться и ляпнул, что душа Борисовича попадёт в ад, терпеть
надо было. Я отнёсся к этим словам равнодушно, мало чего говорят о
самоубийцах. Однако, именно Петрович мог оказаться той самой силой,
виделось мне, толкнувшей Борисовича вниз.
***
Прошло сорок дней. Я подумал, что надо бы помянуть, но после передумал.
Возвращаясь с работы, заметил в почтовом ящике письмо. Оно было без
обратного адреса. Кто бы мог его прислать? – удивился я. Электронная
почта работала исправно, с друзьями я вёл переписку только через
электронный ящик.
Почерк, однозначно, принадлежал Борисовичу. Когда же он его
написал? И вот я, значит, читаю: «Иногда я вижу женщину в чёрной
фетровой шляпе, которая смотрит на меня прищуренными от солнца глазами,
и от этих глаз разбегаются множество морщинок. Она в возрасте – она
жива, ей хорошо в лучах солнца. Я не вижу в её взгляде любви, и
испытываю к ней странную, суровую жалость. В выражении её лица нет
доброты, от этого становится не по себе. И оба – и я, и она, – находясь
далеко друг от друга, чувствуем, что, может быть, когда-нибудь сумеем
примириться с фактом расставания… Для этого ей придётся умереть – я это
знаю. Совсем скоро. Она же об этом даже не догадывается… В этом мире
все равны. Обиды и предательства прощаются. Ада – нет, не нами он
придуман, не нам туда дорога».
Я сжёг письмо. Мне было жутко! Сухая ложка рот дерёт. Чья-то
шутка, решаю. Совсем неудачная. Того же Петровича. И я помянул соседа.
Сам на сам. До чёртиков! Благо, что завтра у меня был выходной, суббота.
(с) виктор иванович мельников